- Накатал же ты! Чай, рублей на десять потянет. - Расплачивался в трактирах или отводил авторов в баню. - Вот попаримся вместях, там тебе ужо гонорарию и выдам...

В своем "Листке" он печатал своего Чуркина с продолжением, из номера в номер, забив тиражом и популярностью реакционные "Московские ведомости" Каткова, которые народ, вестимо, не читал, и грозный Катков вызвал Пастухова к себе:

- Ты мне этого Чуркина брось!

- Помилуйте, да с чего ж кормиться всем нам?

- А я тебе говорю - брось. Нельзя потакать толпе, развивая в ней дурные инстинкты... Где у тебя Чуркин сейчас?

- Да я его в лес загнал. От полиции прячется.

- Вот и хорошо. Задави его там бревном - и конец... Москва хохотала! По возвращении из Европы Пастухов излагал в печати свои впечатления: "Вот и границу переехали. Вынимаю часы - что за притча? На моих 9 часов, а у всех 7 часов. Это потому, что на Руси солнышко раньше восходит..." Интеллигенция тоже выписывала "Московский листок": ведь давно известно, что апаш любит читать роман из жизни маркизы, а маркиза обожает романы из жизни апашей... Плевако писал для Пастухова фельетоны - смейтесь!

Я вот думаю: откуда бралась эта не раздутая, а вполне осмысленная слава Плевако, имя которого знали одинаково хорошо во Дворце Правосудия в Париже и в лачуге зверолова на Камчатке? Дело не только в высоком профессионализме, обогащенном самобытным талантом, - нет, Плевако был постоянно близок демократической интеллигенции, видевшей в нем первого защитника народных низов. Федор Никифорович всегда умел найти точные слова, дабы оградить от произвола властей и рабочего, забитого бесправием, и крестьянина, у которого, как он сам говорил, "с отнятым у него последним рублем нередко уходят счастье и будущность, после чего начинается вечное рабство в тисках мироедов и паразитов-богачей...".

Жажда легкой наживы подтачивала устои буржуазного общества, все стремились к быстрому обогащению, и потому один за другим с грохотом лопались банки, казнокрадство стало обычным явлением.