- Что я скажу в защиту этой несчастной женщины? - начал Плевако. - Россия за тысячу лет своего существования перенесла немало бед и трагедий. Шел на нее Мамай, терзали ее печенеги, Татары и половцы - устояла! Шел Наполеон с двунадесятью языками - выстояла! Но теперь, господа присяжные заседатели, после того как моя подзащитная своровала этот жалкий чайник, мне поневоле делается жутко... Такого испытания не выдержит святая Русь - обязательно погибнет!

В. Вересаев заметил, что "главная его сила заключалась в интонациях, в подлинной, прямо колдовской заразительности речи". А порою Плевако бывал предельно сакраментален. Так, например, когда судили (и, казалось, уже засудили) старика священника, пропившего церковные доходы, Плевако поднялся с места с длинными волосами, ниспадавшими на плечи, в нескладном, висевшем на нем фраке.

- Господа присяжные! - сказал с поклоном. - О чем нам спорить? Подсудимый виноват. Подсудимый сознался. Но он тридцать лет подряд отпускал грехи ваши. А теперь вправе надеяться, что вы тоже отпустите ему один его грех.

Между прочим Плевако не порывал давней дружбы с Пастуховым, лубочным романом которого о разбойнике Чуркине зачитывались дворники, кухарки, половые, извозчики и пожарные. Разбогатев, Николай Иванович в 1881 году начал издавать бульварный "Московский листок" и на вопрос генерал-губернатора, как идет газета, отвечал прямодушно:

- Да кормимся, вашсясь, кормимся...

Кормился он с хроники объявлений в таком роде: "Купцу I гильдии Вонифатьеву, что посудой торгует. Чего за женой-то плохо глядишь. Иль не знаешь, с кем ее видели? Спохватишься, ан поздно будет!" Романы у писателей Пастухов покупал "с веса", как говядину. Подкинет в руке написанное и глядит на автора: