А здоровье Плевако заметно ухудшалось.
- Сколько ж можно страдать чужим страданием? - говорил он Пастухову. - Тут никакое сердце не выдержит... Плевако всегда держал руку на пульсе нравственности.
- Куда мы идем? - спрашивал он себя, все чаще рассуждая о силах добра и зла. - Добро бывает пассивно и медлительно, а зло и ненависть всегда суетны, активны и хлопотливы. Негодяи и мерзавцы неустанно пребывают в действии, в напряжении ума и нервов, и потому зло чаще достигает успеха, нежели честный человек, идущий к людям с добром...
В конце 1895 года он отпраздновал 25-летний юбилей своего пребывания в адвокатуре. Зависть и клевета черным облаком уже нависали над пышным убранством торжественного стола. Плевако охотно общался с недругами.
- Не судить же мне их! - говорил он жене... Вскоре судили Савву Мамонтова; образованнейший меценат, ничего не жалевший для развития русского искусства, беседовал с Плевако в тюремной камере, обрюзгший, поникший.
- Кому-то надо было остановить мой паровоз! - рассуждал он. - И они остановили. На полном ходу, когда моя опера процветает, гончарные изделия едут в Париж, поет Федька Шаляпин, а рельсы железной дороги протянуты мною до Архангельска...
Плевако твердо решил спасти Мамонтова от тюрьмы.
- Измельчал духом и плотью человек, - начал он речь. - Износился в гоне за наживой и наслаждениями... Железнодорожная битва на рельсах, опутавших мать-Россию, быть может ярче других отразила это. Промышленные затеи принимают форму игры, азарта и даже спорта. Чемпионы и рекорды стали для нас в капиталистической борьбе привычными терминами...